«Молодежка» сделала Ивана Жвакина знаменитым, но «Ледниковый период» открыл его для совершенно другой аудитории. Актер, которого привыкли видеть в хоккейной амуниции, внезапно вышел на лед в фигурных коньках — да еще и в паре с одной из главных звезд мирового фигурного катания Александрой Трусовой, серебряным призером Олимпийских игр.
О пути в шоу, о тренировках с Сашей, резонансных высказываниях, реакции Татьяны Тарасовой и о любви к «Спартаку» — в большом разговоре с Иваном.
***
— Как вообще возник вариант с участием в «Ледниковом периоде»?
— Давно поглядывал в сторону подобных проектов: всегда казалось, что это интересный вызов. В какой‑то момент мой агент сказал, что как раз идет добор участников — и сроки поджимают. Обычно кастинг идет еще в сентябре, подводят все к новогодним съемкам, а нас собирали уже в декабре, в форс‑мажорном режиме.
Сказали буквально: «Через месяц старт, будешь?» А я на коньках-то стоял только в хоккейной экипировке, а фигурное катание — вообще другая вселенная.
— То есть до проекта фигурное катание для тебя было чем‑то инопланетным?
— Так и есть. Я всегда шутил, что фигурное катание придумали инопланетяне. Человеку природой не заложено нестись по льду на лезвиях, еще и крутиться, прыгать, делать поддержи. После хоккейных тренировок казалось, что я неплохо владею льдом, но когда впервые вышел на фигурных коньках — понял, что это вообще не про меня. Две разные планеты.
— До проекта ты знал много о самой Александре Трусовой?
— Честно? Я не из тех, кто фанатично следит за Олимпиадами. Фамилию Трусовой, конечно, слышал, но глубоко не вникал. И тут мне говорят: «Твоя партнерша — серебряный призер Олимпийских игр». В тот момент я ощутил одновременно и дикий восторг, и ужас. С одной стороны, гордость: мне доверяют выйти на лед с такой спортсменкой. С другой — понимание ответственности: Трусова — достояние России, лицо нашего фигурного катания. Ошибаться рядом с таким человеком как‑то совсем не хочется.
Назад уже дороги не было: мне довольно ясно дали понять, что отступать не планируется.
— Многие представляли Сашу жесткой, бескомпромиссной. Ты чего ожидал от нее — строгости или мягкости?
— Если честно, я шел без ожиданий. Просто пришел работать. Первый раз мы увиделись на льду — и она, конечно, сразу оценила мой уровень катания. Думаю, это был забавный контраст: она — человек, который делал четверные прыжки, и я — который учится элементарно стоять на одной ноге.
Но никаких «страшилок» не было. Сначала я месяц занимался отдельно с тренером: базовая техника, равновесие, повороты, простейшие элементы. Только потом мы начали репетировать парные номера.
— Какой ты увидел Трусову в работе?
— Очень собранная, дисциплинированная, требовательная — в первую очередь к себе. И при этом она четко знает, чего хочет от партнера. Я прислушивался ко всем ее замечаниям: где руки, где корпус, где скорость, где надо расслабиться.
Самая ценная фраза от Саши была: «Расслабься и получай удовольствие». Для меня это звучало как шутка, потому что я чувствовал себя белой вороной: вокруг профессионалы, а мне за месяц нужно выйти в эфир и не свалиться при поддержке. Но она постоянно напоминала, что зритель считывает именно удовольствие и уверенность.
— Ты делился с ней тем, как переживаешь перед выступлениями?
— Откровенных разговоров у нас было немного. Саша недавно стала мамой, у нее маленький ребенок, ему полгода — настоящий малыш. Она приезжала, отрабатывала тренировку и сразу мчалась домой. И это абсолютно понятно: в ее графике каждая минута на счету.
Обычно мы общались по делу: обсуждали элементы, постановку, детали номера. Я спокойно относился к тому, что она не задерживается — у человека семья, ребенок, нагрузка, и при этом она еще тянет проект.
— В одном из своих каналов ты говорил, что тебе не хватает совместных тренировок с Трусовой. Эта фраза вызвала бурю обсуждений.
— Там ситуация была такой: я делился со своей аудиторией эмоциями, не думая, что каждое слово разберут под микроскопом. В итоге фразу выдернули из контекста и подали так, будто я предъявляю претензии Саше.
Основной посыл у меня был не в упреках, а в тревоге за результат. Я переживал: времени мало, элементы непростые, ответственность большая. Хотел, чтобы мы как пара выглядели максимально цельно и профессионально — и чтобы все закончили проект без травм.
— Но звучало действительно резко. Почему решил высказаться именно так?
— Я человек эмоциональный. В тот момент была усталость, нервное напряжение, голова забита: съемки, тренировки, новая для меня среда. И я позволил себе чуть более резкий тон, чем следовало. Сейчас понимаю: надо было формулировать мягче.
При этом подчеркну: у меня никогда не было желания выставить Сашу в каком‑то негативном свете. Я скорее говорил о своей панике от нехватки времени, чем о ее подходе к делу.
— Как сама Саша отреагировала на твои слова?
— Мы сразу это обсудили. Я объяснил, что имел в виду, что не хотел обижать ее или выставлять ленивой или несобранной — это категорически не про нее. Она все поняла абсолютно спокойно.
Нужно учитывать: Саша давно живет под увеличительным стеклом внимания. Любое ее действие или слово разбирают и комментируют. Она к этому привыкла и очень трезво все воспринимает.
— Не мешало ли ей участие в шоу в контексте возможного возвращения в большой спорт?
— Мы подходили ко многим элементам очень аккуратно. Сначала многие вещи я отрабатывал с тренером — чтобы понять, как распределяется вес, как чувствовать партнершу, как не «уронить» ни себя, ни ее. Каждый человек со своим ростом, весом, центром тяжести, и каждая поддержка — это новая физика.
Плюс было четкое условие моего участия: никаких опасных экспериментов. Ошибка для меня могла закончиться травмой не только для меня, но и для Александры. Поэтому восемь номеров я провел под внутренним девизом «ни одного фейла».
— Помнишь свои ощущения перед самым первым прокатом в эфире?
— Я дико нервничал. В голове крутились мысли: «Что я здесь делаю? Как это вообще происходит? Зачем я вписался?» Еще и система съемок специфичная: зритель видит один выпуск в неделю, а на площадке мы часто снимаем сразу по несколько номеров.
Повезло, что в первый съемочный день у меня был только один выход. А потом пошли нагрузки по схеме 2-2-3. В последний блок мы три дня подряд работали почти без пауз — вот там начались настоящие испытания.
— Какие мысли приходили в голову на финишной прямой?
— В первую очередь — «где дыхание?». Фигурное катание — это нереальное кардио: постоянное движение, скорость, плюс поддержи, где ты еще и работаешь как «подъемный кран». Организм привык к хоккейным рывкам, но здесь нужно долго и красиво катиться, сохранять линию, держать спину, улыбаться.
Особенно забавно то, что тебе все время надо ехать на одной ноге. Вроде мелочь, но для неподготовленного человека — это отдельный кошмар.
— На какой чаще катился?
— Ха-ха, приходилось использовать обе! Но как у всех фигуристов, быстро появились «любимая» и «нелюбимая» стороны. Мне почему‑то легче было сворачивать налево. Направо тело сопротивлялось, приходилось прятать это в хореографии и стараться не показывать зрителям свои слабые повороты.
С каждым номером появлялась дополнительная уверенность: сначала ты просто не падаешь, потом начинаешь думать об образе, о партнерше, о том, как это смотрится со стороны.
— Давай как раз про поддержки. Какие ощущения, когда ты впервые поднимаешь на льду олимпийскую медалистку?
— Это вообще отдельный вид стресса. Ты понимаешь, кого держишь на руках — не просто партнершу, а человека, имя которого знает весь мир фигурного катания. Любой неверный шаг — и могут быть тяжелые последствия.
Поначалу каждая поддержка казалась чем‑то запредельно опасным. Ты выходишь на лед и в голове только одна мысль: «Только бы не уронить». Потом, когда тело привыкает и мышцы запоминают движение, подключается актерская часть: уже стараешься не просто поднять, а сделать это красиво, с эмоцией, с историей внутри номера.
— Не было ли моментов, когда хотелось все бросить?
— Были дни, когда я выходил с льда и думал: «Ну зачем ты в это вписался, мог бы спокойно сниматься в кино». Усталость, синяки, мозоли, плюс постоянное чувство, что ты пока не дотягиваешь до уровня партнерши.
Но каждый раз перевешивало другое: уважение к Саше, к тренерам, к людям, которые делают фигурное катание своим делом жизни. Ты видишь, как они работают, и просто не имеешь права сдаться. Плюс азарт: каждый новый выученный элемент — как маленькая победа.
— Татьяна Тарасова в одном из выпусков довольно жестко раскритиковала ваши выступления. Как ты воспринял ее слова?
— К оценкам Татьяны Анатольевны вообще невозможно относиться поверхностно. Это человек, который сделал историю фигурного катания. Когда она говорит, ты в первую очередь слушаешь, а не обижаешься.
Да, критика была суровой, местами очень прямой. Но честно? В чем‑то я с ней соглашался. Я понимал, что могу больше, что не дотягиваю по катанию, по пластике, по уверенности. Ее слова подействовали как холодный душ: стало ясно, что расслабляться нельзя.
— Больно было?
— Эго, конечно, задело. Все‑таки ты выходишь, стараешься, нервничаешь, а тебе в прямом эфире говорят: «это плохо». Но это часть профессии — и актерской, и спортивной. Критика мотивирует. После ее комментариев я стал внимательнее относиться к деталям: где взгляд, где рука, где скорость.
Если уж тебе указывает на ошибки один из главных специалистов в мире, глупо делать вид, что ты все знаешь лучше.
— Обсуждали ли вы отзывы Тарасовой с Сашей?
— В прямом обсуждении — нет, у нас не было времени на длинные дискуссии. Но по тому, как мы работали дальше, было понятно, что и Саша услышала эти слова. Она еще больше включилась в детали, требовала от меня точности, добавляла новые акценты в номерах.
В целом я благодарен за эту критику: без нее я бы не продвинулся так быстро. Порой важно, чтобы тебе честно сказали: «Вот здесь ты пока слаб».
— Перейдем к еще одной важной части твоей жизни — «Спартаку». Ты давно болеешь за красно‑белых?
— «Спартак» со мной почти с детства. У меня семья больше хоккейная, но футбол тоже всегда был рядом. Атмосфера на трибунах «Спартака», эта эмоциональность, страсть — мне это близко.
Я часто шучу, что быть спартаковцем — это отдельный вид характера: ты постоянно готов к драме, взлетам и падениям. Это очень похоже на актерскую профессию и, как выяснилось, на фигурное катание: сегодня ты на вершине, завтра нужно снова доказывать все с нуля.
— Успевал ли следить за матчами во время «Ледникового периода»?
— В лайве — не всегда, график был жесткий: репетиции, съемки, восстановление. Но результаты, обзоры, голы — все равно смотрел. Иногда прямо после ледовой тренировки доставал телефон и смотрел, как сыграли.
«Спартак» для меня — как эмоциональный фон: даже если день сложный, победа любимой команды может сильно его подсластить. А поражение, наоборот, добавляет той самой «спартаковской горечи», к которой мы все уже привыкли.
— Можно ли сравнить ощущения от выхода на лед в шоу и от выхода команды на поле?
— Есть похожее чувство ожидания. Когда команда выходит из подтрибунного помещения, у болельщика замирает сердце. В «Ледниковом периоде» то же самое: ты стоишь за кулисами, слышишь музыку, аплодисменты, и в какой‑то момент понимаешь, что сейчас твоя очередь.
Разница лишь в том, что у футболистов есть полноценный матч, время на исправление ошибок. А у нас — полторы‑две минуты, где нужно не имея права на дубль выдать максимум. Это ближе к театру, только сцена — лед.
— Чему научил тебя этот проект, если говорить шире, чем просто о катании?
— Во‑первых, тотальной концентрации. На льду нет «потом исправлю». Любая мелочь может оказаться решающей.
Во‑вторых, уважению к фигурному катанию как к профессии. То, что со стороны кажется красивой игрой, в реальности — ежедневный тяжелый труд, дисциплина, боль, работа через «не могу».
И еще — партнерству. В кино ты можешь где‑то вытащить сцену в одиночку. В парном катании так не работает: если один не включился, номер разваливается. Это очень честная проверка на доверие и взаимное уважение.
— Хотел бы ты вернуться на лед в подобном формате еще раз?
— Если бы год назад мне сказали, что я вообще выйду на лед в фигурных коньках, я бы рассмеялся. Сейчас понимаю, что это был огромный опыт, за который я благодарен.
Вернулся бы? Думаю, да — если будет интересная концепция и разумные сроки подготовки. Уже хотя бы потому, что теперь я знаю: человеческие возможности гораздо шире, чем нам кажется, когда мы сидим на диване и говорим: «Ну чего он там, кататься-то вышел».
— Если подытожить: какой главной мыслью для тебя стал «Ледниковый период» рядом с Александрой Трусовой?
— Для меня это история про ответственность и доверие. Ты выходишь на лед с человеком, который сделал имя в мировом спорте, и твоя задача — не потянуть его вниз, а стать надежной опорой.
И еще — я окончательно убедился: Трусова — действительно одно из главных достояний России. Не только из‑за медалей, а из‑за характера, отношения к делу, способности работать и после побед, и после поражений. Иметь возможность быть с ней в одной связке хотя бы в формате шоу — это большая честь и огромная школа.