«Молодежка» сделала Ивана Жвакина звездой федерального масштаба: после сериала его стали узнавать на улицах, приглашать в новые проекты, звать на телевидение. Но нынешней осенью к армии поклонников актера добавилась новая аудитория — любители фигурного катания. Жвакин стал участником шоу «Ледниковый период», где его партнершей оказалась одна из самых обсуждаемых фигуристок мира — Александра Трусова, олимпийская призерка и обладательница репутации «космической» спортсменки.
О том, как человек, привыкший к хоккейной «Молодежке», оказался в хрупком и одновременно беспощадном мире фигурного катания, о тренировках с Трусовой, критике Татьяны Тарасовой и любви к «Спартаку» он рассказал в большом разговоре.
—
— Как ты вообще оказался в «Ледниковом периоде»?
— Думал об участии давно, просто не попадался подходящий момент. В какой‑то момент агент позвонил и говорит: есть шанс, в проект как раз набирают участников. Причем делали это в очень сжатые сроки. Обычно кастинг стартует в сентябре, потом идет подготовка, а съемки — под Новый год. В этот раз всех собирали уже в декабре, условия были почти авральные.
На лед пришлось выйти буквально через месяц после того, как подтвердили мое участие. И вот тут вскрылось главное: никакой базы фигурного катания у меня не было вообще. Хоккейный опыт, к которому я привык по «Молодежке», здесь не спасает — это другой мир, другая физика, другое мышление.
— Прямо «другая планета»?
— Даже скорее «другая галактика». Мне до сих пор кажется, что фигурное катание придумали инопланетяне. Невозможно же с точки зрения здравого смысла: человек стоит на тонких лезвиях, несется по льду, крутится, прыгает, поднимает партнёршу над головой — и всё это под музыку и с улыбкой. Организм протестует, мозг орет «остановись», а тебе говорят: «мягче колени, корпус ровнее, улыбайся».
— О Трусовой ты до проекта много знал?
— Честно? Я Олимпийские игры не то чтобы тщательно смотрю. Но фамилию, конечно, слышал, да и несколько ее прокатов видели мельком. Когда мне сказали, что моей партнершей будет серебряный призер Олимпиады, сперва испытал какую‑то детскую гордость: «Ничего себе, это уровень!». А секунду спустя стало откровенно страшно. Потому что Трусова — не просто медалистка, это уже национальный символ. На ней — внимание всей страны.
Стоял внутренний вопрос: я вообще справлюсь? Может, лучше отказаться, чтобы не подвести такого человека? Но возможности «сдать назад» мне не дали. И, честно говоря, это даже хорошо — иногда нужно, чтобы тебя слегка подтолкнули к бездне, а дальше уже сам разберешься, плыть или тонуть.
— Ты ожидал от Саши жесткого подхода или надеялся на мягкость?
— Принципиально не строил ожиданий. Пошел как на работу: есть задача — нужно ее решить. Познакомились мы довольно спокойно, даже по‑домашнему. Она посмотрела на то, как я стою на коньках… ну и все сразу стало понятно, ха‑ха.
— И что она тебе тогда сказала?
— Ничего разрушительного. Я параллельно начал заниматься с тренером по технике, чтобы хотя бы научиться базовым вещам: шаги, повороты, устойчивость, элементарная пластика на льду. Целый месяц мы фактически существовали в двух параллельных процессах: я — на индивидуальных тренировках, она — в своей системе подготовки. Потом эти линии пересеклись, и начались уже совместные репетиции номеров.
При этом важно понимать: Саша — серебряный призер Олимпиады, человек, выросший в среде жёсткой конкуренции. Такой опыт не может не сформировать твердый характер.
— Как бы ты описал ее как партнера?
— Очень собранная, требовательная и к себе, и к партнеру. Никаких истерик, просто четкое понимание: вот так должно быть сделано, иначе это не уровень. При этом главное, что она мне повторяла: «Расслабься и кайфуй». Звучит просто, но когда ты впервые в жизни пытаешься исполнить программу на камеру, среди живой аудитории и судей, расслабиться трудно. Чувствовал себя белой вороной: вокруг профессионалы и люди с опытом, а у тебя — один‑два месяца льда за спиной.
— Ты с ней делился переживаниями или держал всё в себе?
— У нас, на самом деле, не было пространных разговоров по душам. На тренировках — рабочие слова, после — она практически сразу уезжала домой, к ребенку. У нее маленький сын, ему всего полгода, и понятно, что приоритеты сейчас у Саши — семья. Я спокойно относился к тому, что она не задерживается на льду лишнюю минуту. Это ее право и ее жизнь.
— Но потом в твоем канале появилось сообщение, где звучало, что Саша «недостаточно тренируется»…
— Там, по сути, и началась история с вырванными из контекста фразами. Я говорил со своей аудиторией, делился эмоциями от процесса: усталость, переживания за результат. Не думал, что каждое слово возьмут, перевернут и подадут как «атаку» на партнершу. Если бы заранее понимал, какой хейт это вызовет, был бы осторожнее с формулировками.
— Все‑таки посыл тогда звучал жестко. Что за этим стояло?
— Больше всего я боялся не за свое имя, а за нашу пару. Хотел, чтобы мы выглядели достойно, чтобы зритель видел слаженность, а не борьбу за выживание на льду. Понимал, что малейшая ошибка — и пострадает не только картинка, но и здоровье. У нас сложные поддержки, скорость, вращения, это всегда риск для партнерши. Я в какой‑то момент сформулировал для себя главную цель: все должны вернуться домой живыми и целыми. Через эту призму и смотрел на загрузку, дисциплину, количество тренировок.
— Как Саша отнеслась к этим твоим словам?
— Я сразу с ней поговорил лично. Объяснил, что речь не о том, что она «ленится», а о моем страхе не дотянуть до необходимого уровня. Она очень спокойно это восприняла. Она вообще привыкла жить под прицелом — фигуристка такого масштаба всегда в фокусе камер, и каждый жест, каждое действие обсуждается.
— Ей мешало желание вернуться в большой спорт?
— Сложный вопрос, потому что это ее личная территория. Мы на льду осторожно пробовали новые элементы, но изначально много вещей отрабатывались со мной не сразу, а с тренером, чтобы понять, насколько это безопасно. У каждого человека своя анатомия, вес, центр тяжести, а в паре это критично. То, что с одним партнером делается легко, с другим может ощущаться совсем иначе.
При этом организаторы обозначили мне жесткое условие: права на ошибку нет. Ни на одной поддержке, ни в одном номере. И так я прожил восемь прокатов. Первый был своего рода «разгонным», а дальше уже пошел режим «в бой» каждый раз.
— Помнишь, что чувствовал перед самым первым выходом на лед под камеры?
— Страх, помноженный на любопытство. В голове вертелись мысли: «Как это вообще происходит? Что я здесь делаю?». Еще и особенность шоу в том, что в реальности снимается сразу несколько номеров подряд, хотя в эфир они выходят раз в неделю. В мой первый съемочный день мы делали только один номер — это было спасением. Потом уже пошли заходы по 2, 2 и 3 программы. В финальном рывке — три дня подряд лед, съемки, стресс.
На дебютном прокате мне было важно не «сыграть» что‑то, а просто выжить красиво. Актерски почти не включался — лишь бы никого не уронить, не зацепиться лезвием, не вылететь с льда.
— Ты говорил, что под конец проекта «дыхалки» уже не хватало.
— Фигурное катание — это концентрат кардио. Постоянное движение, ускорения, смена направлений, плюс ты работаешь с партнершей: поднимаешь, крутишь, поддерживаешь. Организм буквально горит. Еще парадокс: львиная доля проката проходит на одной ноге, и мозг не понимает, почему ты не можешь просто по-человечески ехать на двух.
— На какой ноге кататься оказалось комфортнее?
— Ха‑ха, в итоге приходилось кататься на обеих, вариантов не было. Но как и у многих фигуристов, довольно быстро появились «любимые» и «нелюбимые» повороты. Я неожиданно для себя полюбил повороты налево, а вот направо — как будто тело сопротивлялось. Приходилось скрывать это в программе, чтобы зритель не видел, где мне некомфортно. С каждой тренировкой, с каждым номером становилось легче: оттачивались мелочи, появлялась уверенность.
— Поддержки стали самым сложным испытанием?
— Поддержки — это вообще отдельный вид адреналина. Представьте: ты не просто держишь человека, ты несешь его по скользкой поверхности, иногда — на скорости, иногда — над своей головой. И при этом должен точно попасть в музыку, в рисунок программы, в задумку постановщика. Ошибки тут не про «упал — встал»; ошибка тут — это серьезная травма, прежде всего для партнерши.
Первое время я вообще не верил, что смогу крутить хоть что‑то, что отдаленно напоминает спортивные поддержки. Казалось невозможным даже просто уверенно поднять Сашу, не говоря уже о вращениях и полуперекидах. Но когда тело привыкает к нагрузке, мозг перестает панически реагировать и начинает уже просчитывать траектории, всё становится более‑менее управляемым.
— В какой момент ты понял, что из «человека на льду» превращаешься в «участника фигурного шоу»?
— Наверное, к середине проекта. Сначала я жил по схеме «техника — безопасность — не уронить партнера». А потом стал ловить себя на том, что начинаю думать уже о подаче, мимике, контакте со зрителем. Появился азарт. Ты выходишь на лед и понимаешь: да, страшно, да, тяжело, но тебе уже хочется, чтобы люди что‑то почувствовали, а не просто увидели, что ты не упал.
Это момент, когда профессия актера наконец‑то встречается с фигурным катанием. И именно тогда становится по‑настоящему интересно.
— Критика в твой адрес и в адрес вашей пары была. Самая резонансная — от Татьяны Тарасовой. Как ты к этому отнесся?
— К словам такого человека невозможно относиться легкомысленно. Татьяна Анатольевна — легенда, она построила слишком много чемпионов, чтобы ее можно было не слушать. Да, это было жестко, местами обидно, но если отбросить эмоции, в ее словах всегда есть рациональное зерно. Где-то — про недостаток техники, где-то — про отсутствие пластики, где-то — про характер.
Я воспринимаю любую профессиональную критику как часть обучения. Другое дело — когда это переходит в личные нападки в сети. Вот там, конечно, иной раз перегибают. Но повторюсь: если хочешь играть в большом проекте, будь готов, что тебя будут разбирать по косточкам.
— «Ледниковый период» как‑то изменил твое отношение к фигурному катанию?
— Радикально. Раньше я видел только внешнюю сторону: костюмы, музыка, красивые прыжки. Теперь понимаю, какая это адская работа. Сколько тренировок стоит за одним удачным выходом. Как много надо преодолеть, чтобы в 4 минуты на льду показать всю свою жизнь, всю свою боль, все свои победы.
И, конечно, я по‑другому взглянул на Сашу. Для многих она — «девочка с четверными прыжками», для кого‑то — «спорная, слишком эмоциональная спортсменка». Для меня теперь она — человек, который прошел на таком уровне через то, что я в миниатюре почувствовал за несколько месяцев. И да, без пафоса: Трусова — действительно достояние России. Просто мы не всегда умеем ценить своих героев без оглядки на скандалы и заголовки.
— Ты часто говоришь про хоккей и «Молодежку». Насколько полезен оказался хоккейный бэкграунд на льду «Ледникового периода»?
— Хоккей дал мне одно важное качество — не бояться льда. Я не паниковал от самого факта скольжения. Но на этом сходство заканчивается. В хоккее ты всё время чуть согнут, корпус вперед, задача — скорость, силовая борьба, резкие торможения. В фигурном катании — осанка, вытянутость, плавность, работа руками. Я какое‑то время ощущал, как будто меня просят одновременно быть и хоккеистом, и балериной.
Но именно благодаря хоккею я не боялся падать и, наверное, легче переносил физические контактные моменты в поддержках. Так что полностью этот опыт не обнуляется, просто его нужно по‑другому настроить.
— Ты болеешь за «Спартак». Помогало ли тебе это фанатское упрямство на льду?
— Болею, да, и давно. И, наверное, фанатский характер — это тоже часть того, что помогало не сдаваться. Когда ты переживаешь за команду, которая не всегда выигрывает, но все равно продолжаешь идти на стадион, кричать, верить, ты учишься выдержке. В фигурном катании это очень похоже: ты можешь однажды упасть, второй раз, третий, а потом вдруг собираешься и делаешь чистый номер. И в этот момент понимаешь, что все предыдущие поражения были необходимы.
Иногда перед выходом на лед я ловил себя на мысли, что чувствую себя, как игрок «Спартака» перед сложным матчем: важно не сгореть раньше времени, важно выйти и доиграть до конца, как бы ни складывалась ситуация.
— Что дал тебе «Ледниковый период» как актеру и как человеку?
— Во‑первых, другое отношение к телу. Я стал лучше чувствовать баланс, понял, насколько важно развивать разные группы мышц, а не только те, что нужны в зале или на съемках. Во‑вторых, это огромная школа самоконтроля: когда у тебя под ногами лед, а в руках — партнерша, никакие истерики не допустимы. Ты обязан быть собранным.
Как актер я получил еще один опыт работы в экстремальных условиях. Камеры, свет, публика, риск — все одновременно. Это расширяет диапазон, учит не бояться новых форм. И, конечно, «Ледниковый» подарил мне невероятных людей: тренеров, партнеров по проекту, ту же Сашу. Такие встречи сильно меняют.
— Если позовут еще раз, пойдешь?
— Сейчас, когда всё чуть улеглось, понимаю, что да, это невероятно тяжело, но и невероятно интересно. Если будет понятная задача, сильная партнерша, время на подготовку — почему нет? В любом случае, опыт первого «Ледникового периода» останется со мной навсегда. Это был вызов, который я рад, что принял.
И, наверное, самое главное — я увидел изнутри, как рождается телевизионное фигурное шоу, и еще больше стал уважать тех, кто годами держится в большом спорте. Увидев, через что проходят такие люди, по‑другому относишься к громким словам и к чужим судьбам.